Сейчас Савенко, конечно, видеть этого не мог. Представлял — это да. Он, вообще, после страшной ностальгии по Москве, внезапно полюбил стремительно меняющийся Киев бурной любовью изгнанника. И это не было изменой величавой Белокаменной. Есть категория людей не способных быть космополитами — Сергей относился именно к таким. Москва изгнала его, он едва не умер на ее грязных тротуарах. Там он потерял все, что у него было: осталось только острое чувство одиночества приправленное не проходящей обидой на вселенскую несправедливость случившегося. Он был брошен на произвол судьбы. И любовь к матери городов русских мгновенно излечила его от безответного чувства к бывшей столице некогда великой страны.

Правда порою, во снах, он видел Воробьевы горы, ночной проспект Мира и грязно-белые стены Ново-Девичьего монастыря. Видел Патриаршьи, на которых, возле пруда, весь в зелени, стоял старинный флигель, служивший ему офисом. Вспоминались улочки Старого Арбата, причудливо сбегающиеся перед тем, как впасть в асфальтовую реку Арбата Нового. Но чаще всего, не слишком часто, чтобы стать навязчивым кошмаром, (все-таки он умел забывать) но значительно чаще, чем хотелось бы, он видел во сне ту развязку на Кутузовском. А на ней — горящий, как сноп сухого сена автомобиль, зловещий антрацитовый блеск лака на корпусе джипа, мазки собственной крови на свежевыпавшем снеге, и снова и снова слышал вкрадчивый голос, выпевающий «Rain drops is falling on my head…»

Живя здесь, в этом городе, сочетавшем изощренную склонность к византийской роскоши с совершенно бесхитростной южной жизнерадостностью, он нашел не только забвение — он нашел настоящую любовь, вторую жизнь и был благодарен Киеву за это.